сто лет! говаривал детям дед. - Было - суббота...

под воскресенье... Окорочок...

Хочу, чтоб дешево... Как вдарит кто-то!..

Землетрясенье... Ноге горячо...

Ходун - подошва!.. Не верилось детям,

чтоб так-то

да там-то. Землетрясенье?

Зимой?

У почтамта?!

Телефон бросается на всех

Протиснувшись чудом сквозь тоненький

шнур, раструба трубки разинув оправу, погромом звонков громя тишину, разверг телефон дребезжащую лаву. Это визжащее,

звенящее это пальнуло в стены,

старалось взорвать их. Звоночинки

тыщей

от стен

рикошетом под стулья закатывались

и под кровати. Об пол с потолка звоночище хлопал. И снова,

звенящий мячище точно, взлетал к потолку, ударившись об пол, и сыпало вниз дребезгою звоночной. Стекло за стеклом,

вьюшку за вьюшкой

тянуло

звенеть телефонному в тон. Тряся

ручоночкой

дом-погремушку, тонул в разливе звонков телефон.

Секундантша

От сна

чуть видно

точка глаз иголит щеки жаркие. Ленясь, кухарка поднялась, идет,

кряхтя и харкая. Моченым яблоком она. Морщинят мысли лоб ее. - Кого?

Владим Владимыч?!

А! Пошла, туфлею шлепая. Идет.

Отмеряет шаги секундантом. Шаги отдаляются...

Слышатся еле... Весь мир остальной отодвинут куда-то, лишь трубкой в меня неизвестное целит

Просветление мира

Застыли докладчики всех заседаний, не могут закончить начатый жест. Как были,

рот разинув,

сюда они смотрят на рождество из рождеств. Им видима жизнь

от дрязг и до дрязг. Дом их

единая будняя тина. Будто в себя,

в меня смотрясь, ждали

смертельной любви поединок. Окаменели сиренные рокоты. Колес и шагов суматоха не вертит. Лишь поле дуэли

да время-доктор с бескрайним бинтом исцеляющей смерти. Москва